Я родилась 2 ноября 1937 года в селе Большегнеушево Рыльского района Курской области. Кстати, Рыльск сегодня – побратим города Шелехова, так как Григорий Иванович Шелехов родился в городе Рыльске. Дом, в котором он жил, стал школой № 1. Его портрет во всю огромную стену висит между 1 и 2 этажами лестницы.
Мадьярские грабители
Когда враги ворвались в село, мне было четыре года. Но я помню отдельные эпизоды военного времени. Был ноябрь 1941 года, когда на рассвете к нам первыми пришли не немцы, а венгры-мадьяры – злые, с ненавидящими взглядами. Мадьяры врывались в хаты мирных селян и забирали все, что можно было взять.
У нас к русской печке был приделан полок, на котором стоял большой сундук, а за ним – деревянная маленькая вешалка, где висели портфели моих старших сестер. Помню, я была на лежанке русской печки, смотрю, как вскочил один мадьяр на полок и со всей силы открыл крышку сундука. Головки вешалки сломались, портфели упали за сундук. Мадьяр увидел, что в сундуке хранится пшеница, захлопнул крышку, соскочил с полка и побежал в переднюю комнату. Там стоял сундук получше. Мама хранила в нем одежду. Этот сундук открыли уже другие мадьяры и начали орудовать в нем, забрали все лучшее: мамины широкие красивые юбки, кофты, сапожки, большие кашемировые цветные платки, куски стежки, верхнюю одежду – и ушли. Так они орудовали в каждой хате села.
Мадьяры расселились по домам по 15-20 человек. У нас они полностью забрали себе всю хату: переднюю комнату и кухню, а нас прогнали на русскую печь. Ели мы на сундуке. Зерно из сундука они выгребли и забрали себе. На столах в передней комнате и кухне они разбирали, чистили и собирали свои винтовки и автоматы. Дубовый стол в передней так и остался весь в дырках и вмятинах.
Расправы с партизанами
Через две недели мадьяры уехали куда-то дальше, а на их место приехала новая партия – немцы. Они относились к нам более мягко по сравнению с мадьярами. Каждая партия менялась через две недели, и так в течение двух лет – до мая 1943 года. Но немцы тоже были разные: и добрые, и злые.
Немцы боялись партизан и жестоко с ними расправлялись. Учительница нашей школы ушла в партизанский отряд. Однажды она пришла в наше село с заданием. Немцы ее поймали и повесили на площади около сельсовета. Я помню, как моя средняя сестра Таня (ей было 11 лет) прибежала домой и сказала маме, что жители сняли учительницу с петли и хоронят за селом. Это была уже зима, а у нас на окнах цвели красные герани. Таня сорвала все цветочки и убежала, чтобы положить их на могилку своей учительницы. А немцы в это время были где-то за селом на учениях. Старшая сестра Шура (ей было 16 лет), как и все ее подруги, ходила рыть окопы. Они все время были под присмотром надзирателей-карателей. Мама каждый день со слезами ждала, придет дочь домой, или ее пристрелят.
Папу (ему было 65 лет) не взяли на фронт, потому что он болел. Таких стариков в селе оказалось несколько человек. Когда повесили учительницу, немцы посчитали, что старики связаны с партизанами. Их собрали всех вместе, вывели на лед нашей небольшой речки, притока Сейма, раздели до нижнего белья, босиком поставили на лед, наставили на них пушку (как говорил папа) и держали несколько часов в таком виде. И когда уже собрались немцы их расстрелять, к ним подошел переводчик, который, видимо, убедил немцев, что эти старики не связаны с партизанами, и их отпустили домой. Помню, как мама плакала все это время в хате, боясь выйти на улицу, а мы, дети, прижимались к ней. Помню, как папа прибежал домой босиком, весь дрожит от холода и страха. Он кое-как залез на русскую печь отогреваться.
Без коня и хлеба
Помню еще одно событие: у нас была большая свинья, немцы ее зарезали и съели. Но у нас был еще хороший, красивый, молодой конь. Чтобы немцы не забрали его себе, папа поместил коня в дальний угол сарая, а впереди все заложил сеном до самой крыши. Папа сделал у стены незаметный лаз и через него ходил кормить и поить коня. Папа все надеялся, что вот русские войска разобьют немцев, и тогда он на этом коне будет пахать землю и сеять хлеб.
Но однажды через два дома от нас ночью загорелась хата; немцы в одном нижнем белье повыскакивали на улицу – и из той хаты, что горела, и из наших соседних хат. Мама разбудила нас всех, наскоро одела, и мы выскочили во двор. А крыши у нас были покрыты соломой – она быстро горит. Пламя сразу осветило всю округу, и это, видимо, почувствовал наш конь. Он заржал, заметался – немцы услышали ржание. Утром они забрали у нас коня, а папу избили хлыстом за то, что он от них скрывал его.
Землю весной пахали на себе: мама тянула плуг, папа шел за плугом, потом они менялись. Немцы зерно забирали, но папе и маме удавалось спрятать какую-то часть зерна в подполье под русской печкой. Когда немцы уходили на учения, папа доставал немного зерна, перемалывал на самодельной мельнице. А часть зерна родители прятали в огороде, в яме, до поздней осени. И вот родителям удалось перенести зерно в подпол под русской печкой, пока следующая партия немцев еще не приехала. Мама замазала вход в подпол глиной. Пришла новая партия, она не обратила внимания на замазанный вход под печью, но с ними пришел русский переводчик. Он-то знал, почему мы замазали вход. Он сообщил немцам, и все наше зерно немцы выгребли и забрали. Так мы остались без хлеба, жили на одной картошке.
Угон в Германию
Однажды у мамы разболелись зубы, да так сильно, что она три ночи не спала. Помню, пришел к нам немец из соседней хаты, стоит на пороге и смотрит, как мама плачет. Он вопросительным взглядом посмотрел на маму и понял, что у нее болят зубы. Это был немецкий врач. Он позвал маму к себе в соседнюю хату. Там он ей выдернул сразу два больных зуба. А третий не стал дергать. Он сказал: «Матка, этот зуб нельзя дергать, он над глазом, можно повредить глаз». Помню, как мама пришла домой, легла на печь и уснула. Зубы перестали болеть. Так она до самой смерти больше не дергала зубы. Они только от старости выпадали.
Мне шел шестой год. Немцы два года были на нашей территории, в том числе и в нашем селе. 1943 год. Лето. Бои проходили близко. Знаменитая Прохоровка, где сражалось 1200 танков, пехота, от нашего села находится в 25 километрах. Немцы чувствовали свой близкий конец. Они с помощью русского полицая из нашего села (не знаю, куда он делся после войны, но больше в селе его никто не видел) составляли списки девушек. В этот список попала и моя сестра Шура. Немцы собрали вместе 20 человек и увезли. Сестре шел 17-й год. Мама очень плакала, просто убивалась по ней. Потом она от кого-то услышала, что девушки находятся в городе Глухово Сумской области. Это в 60 километрах от нашего села.
Мама и еще три женщины пошли туда пешком. Но напрасно. Девушек уже угнали дальше, потом в Германию. Мама вернулась уставшая, вся в слезах, но тогда ей ни до чего не было дела. Она была красивой, темно-русой – поседела в одночасье, так переживала угон дочери в Германию.
Наши в селе!
А через месяц, в июле-августе, немцы сами убежали из нашего села, так как их преследовала наша армия. Помню, уже слышны были взрывы, стрельба. Немцы мокрые, в поту, носятся по селу, убегают. А мы стали прятаться в погреба и подвалы. У нас дома был плохой погреб, поэтому мама меня и Таню увела в подвал к соседям через дом от нас. Там нас собралось человек 20. А папа не пошел, остался в своем погребе. Снаряд угодил рядом с погребом, его стало засыпать землей. Папа еле-еле выбрался оттуда. Решил, будь что будет, и убежал в хату.
А с нами в подвале находился старенький дядя Афоня, хозяин этого подвала. Он все выглядывал, приоткрывая крышку подвала, не идут ли наши солдаты. Снаряды рвутся, немцы уже убежали на хутор в трех километрах от нашего села. И вот показались первые солдаты из-за следующей хаты, она немного выдавалась вперед на улице. Дядя Афоня кричит из-под крышки: «Кто, наши?». «Наши, наши! – отвечает солдат, – выходите, не бойтесь!». Мы всей гурьбой выскочили на улицу. Из других дворов тоже высыпали люди на улицу. Все со слезами на глазах приветствуют наших солдат, женщины плачут, обнимают их. Все просят солдат рассказать о нашей армии, о ее наступлении, ведь наше село два года ничего не знало, так как у нас были немцы. Все жили в страхе, что сегодня живут, а завтра, может, расстреляют.
Освобождение
Мигом собралось все село возле бывшего сельсовета. Женщины несли помидоры и огурцы. Солдаты немного рассказали о своем наступлении, о наших победах. Это, наверное, заняло час времени от силы. И солдаты сказали жителям, что они не могут здесь долго задерживаться, надо догонять немцев. А женщины, помню, кричат: «Немцы побежали в сторону хутора, догоняйте их!». Так было освобождено наше село. Люди впервые вышли на улицу, стали свободно дышать, общаться между собой, мирно жить и убирать хоть какой-то урожай. Это был июль 1943 года.
Но война продолжалась. От моей сестры не было никакой весточки. Мама не знала, жива ли она, вернется домой или нет. А в селе жители тем временем стали ремонтировать школу, где немцы тоже два года жили, все развалили и загадили. К сентябрю 1943 года школу не отремонтировали, нечем было – досок и леса не достать. И только на следующий год, 1 сентября 1944 года, школа-семилетка открыла свои двери. Нашли учителей, приехал из района директор школы (учитель химии), инвалид Великой Отечественной войны, полковник. Мне было семь лет, но в первый класс не взяли – хватало переростков.
Жизнь продолжается
И вот весна 1945 года. Советские войска уже на территории Германии. С запада был открыт второй фронт. Отсюда первыми на территорию Германии вступили американцы. Они-то и вошли в разрушенный Магдебург и его окрестности, освободили русских пленных, в том числе мою сестру Шуру. Американцы накормили их, и целый месяц пленные еще были в Германии, пока русские не освободили Западную Германию. Американцы передали наших девушек русской армии.
И вот долгожданное письмо от Шуры. Мы обрадовались, что она жива. Моя средняя сестра написала ей шесть писем, но ни одно письмо до Шуры не дошло. Наша армия отправила девушек домой. Причем отправляли их партиями. Четыре девушки из нашего села прибыли домой, а моей сестры не было. Мама плакала, не верила словам этих девушек, что Шура жива. И только через месяц она пришла пешком из г. Рыльска (это в 20 километрах), а до Рыльска их везли, на чем получалось. Помню, как на улице возле хаты мама и папа обнимали Шуру, плакали. А потом Шура увидела меня, взяла на руки и начала кружить. Радости не было предела.
После из сельсовета Шуре пришла бумага, чтобы она явилась туда. В определенное время все девушки, прибывшие из Германии, собрались вместе и пошли в сельсовет. Там, по рассказам сестры, их допрашивали наши власти: не были ли они связаны с немцами, не работали ли они на немцев, на их разведку. Но разве могли они об этом подумать? Они каждый день ждали момента, когда вернутся домой. Два года пробыли на немецкой земле. Их заставляли чистить оружие, работать на заводе, лепить кирпичи. Кормили очень плохо, а под конец хозяин кормил одной червивой брюквой. И если бы не американцы, девушки до прихода нашей армии просто не выжили бы. Они были похожи на скелеты: кожа да кости.
И хотя им в 1945 году было по 18-19 лет, здоровье их было подорвано страхом пуль, которые свистели насквозь через весь барак, когда шло наступление, простудой, фурункулами, ревматизмом рук и ног. Моя сестра всю жизнь лечилась от этих болезней. Сейчас ее уже нет в живых.
В сентябре 1945 года я пошла в первый класс. У нас было два первых класса по 50 человек в каждом. Как справлялись с нами учителя — не знаю. Так для нашей семьи закончилась эта страшная война. Хорошо, что все мы остались живы. А вот три маминых брата с войны не вернулись. Светлая память всем погибшим на той страшной войне.
Елена ВИНОХОДОВА.
Фото из архива автора.